Не мирный прорыв: кто будет определять условия окончания войны

Трамп говорит о возможности новой встречи с Путиным. Путин демонстрирует готовность встретиться с Трампом. Рубио приглашает Путина на саммит G20 в Майами. Уиткофф и Кушнер возвращаются из Москвы с сигналом о готовности россиян к переговорам. Кремль вновь говорит о возможности встречи Путина с Зеленским. А параллельно Путин после выборов в Госдуму заявляет, что цели так называемой "СВО" будут достигнуты.

На первый взгляд – противоречие. На самом деле – вполне логичная конструкция.

Мы наблюдаем не переход России от войны к миру. Мы наблюдаем перенос борьбы за Украину еще и на другой уровень – борьбы за условия, формат и политическую интерпретацию возможного завершения войны.

Начнем с российских выборов.

По почти полным данным российского ЦИК, "Единая Россия" получила 57,83% голосов и 355 из 450 мест в Государственной думе – конституционное большинство. Официальная явка составила около 59%.

Именно этот результат Лукашенко назвал доказательством "приверженности россиян определенному Владимиром Путиным курсу на стабильное развитие". Но это не констатация факта, а политическая интерпретация результатов голосования.

Почему важно это различать?

Россия не пригласила наблюдателей ОБСЕ/БДИПЛ. ОБСЕ прямо заявила, что отсутствие независимого международного наблюдения не позволяет провести объективную оценку избирательного процесса. Антивоенная политическая конкуренция была существенно ограничена, а "Яблоко" – фактически единственная зарегистрированная партия с открытой антивоенной позицией – не была допущена к федеральному списку. Кроме того, Россия организовала голосование на оккупированных территориях Украины, результаты которого ОБСЕ считает не имеющими юридической силы в соответствии с международным правом.

Поэтому первое когнитивное искажение, которого необходимо избегать: 57,83% голосов за "Единую Россию" нельзя автоматически превращать в утверждение "57,83% россиян поддерживают войну".

Но для Путина важно другое.

Он уже политически превращает результат выборов в своеобразный мандат войне. Обращаясь к российским военным, Путин заявил: "это голосование за вас", связав его с верой россиян в "победу", мужество, героизм и преданность военнослужащих.

Это принципиально важный момент. Кремль пытается закрепить формулу: режим = армия = война = воля народа.

То есть выборы используются не столько для определения политического курса, сколько для легитимации уже определенного курса.

И именно на этом фоне звучит заявление Путина: "цели СВО будут достигнуты".

Таким образом, во внутренней российской коммуникации никакого перехода от войны к компромиссу пока нет.

Теперь посмотрим на переговорный трек.

23 сентября Песков сказал несколько вещей, которые очень легко потерять среди сообщений о возможных встречах. Он заявил, что сейчас "нет предпосылок" для перехода к мирному переговорному треку. В то же время Москва, по его словам, остается "открытой" к переговорам. Путин и Трамп готовы, при необходимости, провести еще одну встречу. Зеленский, если хочет встречи с Путиным, может приехать в Москву, где ему якобы обеспечат все гарантии безопасности.

Эти утверждения нужно читать вместе, а не по отдельности. "Мы готовы говорить" не означает "мы готовы изменить свою позицию".

Именно здесь возникает второе опасное когнитивное искажение: отождествление самого факта переговоров с готовностью к компромиссу.

После встречи Путина с Уиткоффом и Кушнером 5 сентября Кремль называл разговор конструктивным, но о каком-либо прорыве объявлено не было. Напротив, Москва вновь говорила о необходимости устранения так называемых "первопричин конфликта", а Путин – об уверенности в достижении поставленных целей.

Американские переговорщики на следующий день прибыли в Киев. Уиткофф и Кушнер привезли новые предложения, часть которых Зеленский позднее назвал "достойными". Обсуждались гарантии безопасности, зимняя деэскалация, энергетические объекты, поставки зерна, экспорт нефти и газа, а также возможность возвращения к трехстороннему формату США – Украина – Россия.

Но сам факт появления новых идей еще не означает, что Москва согласилась на их реализацию.

Зеленский действительно сообщал, что американские посланники передали ему сигнал: "россияне готовы к переговорам". Но формулировать это нужно именно так: американские представители передали свою оценку готовности России вести переговоры. Это еще не является доказательством готовности Кремля отказаться от территориальных или политических требований.

Третья ловушка – чрезмерный оптимизм посредника.

Посреднику психологически и политически выгодно видеть прогресс даже там, где стороны пока лишь согласились продолжать разговор. В дипломатии восстановление переговорного канала – это результат. Но между формулами "канал работает" и "мир близко" – огромная дистанция.

Отдельно – Трамп.

Еще 2 сентября он заявил, что мог бы организовать новую встречу с Путиным фактически немедленно, но хочет проводить ее тогда, когда стороны будут готовы к мирному соглашению.

Теперь появился фактор G20.

США действительно пригласили Путина на саммит G20, который должен состояться 14-15 декабря в Майами. Рубио прямо говорил о возможности использовать эту возможность для контакта Путина с Трампом. Но по состоянию на 24 сентября Кремль заявляет: решение о приезде Путина еще не принято, договоренности об отдельном саммите Трамп – Путин также нет.

То есть приглашение на G20 – важный дипломатический сигнал. Но превращать его в доказательство будущей большой сделки пока рано.

Есть еще один важный компонент этой картины – российская "стабильность".

Кремль и Лукашенко продают избирателю образ государства, которое выдержало санкции, войну и внешнее давление. И было бы ошибкой утверждать, что российская экономика находится накануне неизбежного краха.

Но цифры демонстрируют другое: эта "стабильность" становится все дороже.

Росстат оценивает рост ВВП России за первое полугодие 2026 года всего в 0,6%. Ключевая ставка Центробанка остается на уровне 14%. Российский Минфин ожидает дефицит бюджета около 3% ВВП вместо запланированных 1,6%, причем среди причин прямо называются дополнительные военные расходы, расходы на ПВО и последствия проблем в топливном секторе.

Это не экономический коллапс.

Но это и не та "стабильность", которую пытается демонстрировать российская пропаганда. Это адаптация экономики к затяжной войне с растущей ценой ее продолжения.

Именно поэтому сегодня я бы очень осторожно относился к двум крайностям.

• Первая – "Россия завтра развалится".
• Вторая – "мир уже почти согласован".

Убедительных доказательств нет ни для первого, ни для второго.

По состоянию на 24 сентября фактическая картина выглядит иначе.

Вашингтон пытается восстановить переговорный процесс и ищет точки частичной деэскалации. Киев демонстрирует готовность работать с новыми американскими предложениями, но настаивает на гарантиях безопасности и сильных позициях Украины. Кремль соглашается поддерживать диалог с США, но параллельно заявляет об отсутствии предпосылок для "мирного трека", продолжает говорить о достижении целей войны и пытается превратить результаты контролируемых парламентских выборов в доказательство общественного мандата на ее продолжение.

Поэтому главным индикатором реального изменения российской позиции должны быть не слова о "готовности к переговорам" и не количество встреч.

Нужно смотреть на действия.

Снижается ли интенсивность ударов по украинским городам и энергетике? Меняется ли российская позиция по территориям? Соглашается ли Москва на реальные механизмы контроля за прекращением огня? Появляются ли приемлемые для Украины гарантии безопасности? Отказывается ли Кремль от требований, которые фактически ограничивают украинский суверенитет? Переходят ли переговоры от обсуждения того, "как начать переговоры", к согласованию конкретных взаимных обязательств?

Пока этого нет, правильнее говорить не о приближении мира, а о начале нового раунда борьбы за его условия. И эта борьба может оказаться не менее сложной, чем сам процесс возвращения сторон за стол переговоров.