Большинство стран, с которых мы привыкли брать пример, имеют общий политический водораздел. Он лежит между теми, кто хочет спасать демократию, и теми, кто намерен спасать нацию.
Этот водораздел становится ключевым во время предвыборных кампаний. Один лагерь устрашает своих избирателей засильем ЛГБТ и мигрантов, обещает защитить суверенитет и традиционные ценности, предлагает вооружить государство полномочиями и искать будущее в прошлом. Другой лагерь отказывается обсуждать культурные различия и проблемы интеграции, не всегда находит общий язык с глубинкой и не умеет принимать решения быстро.
Результаты этого противостояния мы видим в новостях. Венгрия и Польша, Германия и Франция, США и Румыния – во всех этих странах избирателю предлагают выбирать между инклюзивностью и эксклюзивностью, пользой и солидарностью. Правила прошлого века пытаются взять реванш у правил нынешнего. И если вторая половина ХХ века была полем конкуренции традиционных "левых" и "правых", спорящих об экономике и роли государства, то теперь основное поле противостояния сместилось к темам идентичности, суверенитета и национального эгоизма.
И в этом общем правиле есть одно исключение. Украина.
Наше колониальное прошлое определило дизайн нашей внутренней политики. Где с одной стороны баррикад были поклонники российской версии прошлого и будущего, а с другой – поклонники украинской. Оба лагеря боролись за симпатии инертного большинства, сосредоточенного на ценностях выживания, поскольку только оно способно было подарить численное преимущество на выборах. И чтобы не проиграть в этом противостоянии, националисты и демократы были обречены на союз.
На сцене Майдана Олег Тягнибок стоял рядом с Арсением Яценюком и Виталием Кличко. Протестующие из "Правого сектора" стояли бок о бок со столичными хипстерами. Те, кто хотел Европу, и те, кто хотел суверенитета, вместе держали оборону против "Беркута". Виктор Янукович все равно угрожал и нации, и демократии, а потому протест против него объединял сторонников обоих лагерей.
Следовательно было российское вторжение. Анексия Крыма и вторжение в Донбасс. Москву не считали врагом только носители пророссийских взглядов, а сторонники нации и демократии вместе уходили в военкоматы. Тогда же произошла ценностная диффузия, когда политическая программа националистов прописалась в предвыборных обещаниях их союзников. В результате декоммунизация, изменение топонимики, национальная политика и политика памяти перестали быть требованием одного только правого лагеря, вместо этого сместившись в центр.
Все последующие годы защита нации и демократии шли бок о бок. В результате, даже любое антикоррупционное расследование получало национально-освободительный контекст. Когда общество возмущал не только сам факт кражи денег, но и русский язык в переписке коррупционеров.
Полномасштабная война только подтвердила статус-кво. Лагерь тех, кто готов был спасать демократию, и тех, кто хотел спасать нацию, стал пополняться за счет представителей того же инертного лагеря, который был сосредоточен на ценностях бытового выживания. Россия заставила определяться со своими взглядами граждан Украины, которые раньше о них не задумывались. Ситуативный союз не только не распался, но и оброс новыми адептами.
В результате Украина сохранила свое принципиальное отличие от соседей. Наличие внешнего врага консолидировало лагеря, которые в других странах нередко разведены по разные стороны баррикад. Но было бы ошибкой считать, что война привела к полной диффузии – и что этот союз не может в какой-то момент распаться. Подобный кризис возможен, как и неизбежная катастрофа, которая за ней последует.
Если война завершится сценарием, который общество будет воспринимать как поражение, то отличия начнут проступать наружу. Те, кто ставят в приоритет нацию, будут обвинять своих вчерашних союзников в том, что их попытка беречь демократию во время войны привела к поражению. Что из-за них не удалось провести полноценную мобилизацию. Перестроить экономику на военные рельсы. Победить коррупцию и саботаж в тылу. Слепое соблюдение правил и процедур явилось фактором, встревожившим армию. Что попытка заигрывать с избирателем в тылу привела к ослаблению армии. Что демократия в битве с авторитарным противником стала фактором слабости, поэтому стране нужна сильная рука и железная воля.
Правый лагерь рискует превратиться в подобном сценарии в лагерь политического ресентимента – примерно так, как это происходит сегодня в любой другой стране континента. Оставшийся без поддержки союзника демократический лагерь начнет проигрывать тем, кто будет предлагать стране "грузинскую модель". К тому же "коллективный Запад" будет восприниматься в стране не как причина украинской устойчивости, а как фактор, повлекший за собой поражение из-за своей внутренней нерешительности.
Поэтому, если Россия не сможет победить Украину на поле боя, она сделает все, чтобы убедить нас в том, что она победила. И многое в этот момент будет зависеть от того, согласимся ли мы с ее версией финала войны. Частный политический эгоизм может привести к тому, что в российской версии событий появятся союзники внутри нашей страны. Которые будут повторять версию об украинском поражении – даже если по итогам войны Украина сможет сохранить и свою независимость, и свой суверенитет.
Украинский консенсус между адептами нации и демократии – главное наше отличие на фоне остальных европейских стран. То, что позволило вырваться из постсоветского лимба. То, что не позволило превратить Украину в еще одну Беларусь. То, что накачивало демократию мышцами и давало будущему – политику "one voice". Все наши внутренние споры – только налог на синергию этого союза. Чем чреват его распад – мы можем увидеть на примере наших соседей.
Темное будущее наступит, если из прилагательного "национально-демократический" исчезнет дефис.