Разумеется, это не первая большая очередь на выставку художника, которую я наблюдаю в своей жизни. Но преимущественно эти длинные очереди связаны с желанием увидеть то, с чем ты можешь больше никогда всю свою последующую жизнь не встретиться – так бывает с большими персональными выставками художников, на которые собирают произведения буквально со всех континентов, и экспонируемая в музее в Риме картина может соседствовать с произведением из частной коллекции из Детрой. А здесь речь идет о желании увидеть полотна, десятилетиями находящиеся на стенах Национального музея Тараса Шевченко – и в его залах, как правило, не очень много посетителей, не говоря уже об очередях.
Но я верю, что среди тех, кто приходит на выставку в галерею ZAG, немало людей, действительно никогда не видевших картин в Киеве. А могут быть и люди, совсем иначе посмотревшие на эти произведения в интерьере современной галереи – и открывшие для себя Шевченко по-новому. И в этом случае мы можем говорить о необходимости "осовременивания" презентации творчества Тараса – и как художника, и как поэта, и о недооценке его творчества и личности. Так тоже бывает – когда человека превращают в икону, его настоящий масштаб начинает прятаться за каноническим образом.
Тот, кто отстоял эту львовскую очередь, мог в очередной раз убедиться, чем пожертвовал Шевченко ради своей мечты об Украине и украинском народе, каким незаурядным даром он был наделен, какой тонкий психологизм присущ его портретам. И так, его выкупили из крепостного права не из жалости к тяжелой судьбе крестьянского парня, а благодаря восторгу перед масштабом и перспективами его таланта. Но жертва Шевченко была, прежде всего, жертвой не художественной, а политической – потому что ради Украины он вошел в конфликт с самой империей. И мысль о том, что из Тараса мог бы, если бы не солдатка и ссылка, выйти великий художник (великий русский художник, конечно), а вышел пусть даже великий, но украинский (то есть провинциальный) поэт – это типичный имперский нарратив, еще и насаженный в позднюю коммунистическую эпоху.
Фокус в том, что во времена своей жизни Шевченко не был никаким провинциальным поэтом по той простой причине, что идеология империи признавала существование единого русского народа с великороссами, малороссами и белорусами и их "наречиями" (правда, "малороссийское" и белорусское Петербург последовательно пытался истребить), но это не последовательная империя. Во всяком случае, для своих современников Шевченко был не просто "малороссийским Кобзарем", но и писателем Российской империи. И этот подход к нему – и только к нему – продолжал распространяться и в советское время. Украинцам, казалось бы, уже не отказывали в праве существования как самостоятельной нации, а Шевченко – к краху Советского Союза – продолжали изучать в школьном курсе по русской литературе. И да, больше ни одного нерусского писателя в этом курсе не было. А почему?
Можно, конечно, сказать: потому что Шевченко был гением, и россияне, как часто с ними бывает, желали и его присвоить – Гоголя им оказалось недостаточно. Но у россиян в иконостасе достаточно великих писателей, чтобы не претендовать еще и на Шевченко. Вопрос здесь не в гениальности, а в масштабности. Потому что и до, и тем более, после краха Российской империи не было писателя с такой четкой и яркой противоимперской программой. Не было человека, способного с такой ясностью поставить России диагноз, способного напомнить об издевательствах над "инородцами", способного понять, что до тех пор, пока Россия будет империей, он останется невыразимым злом.
У русских современников Шевченко такого мнения вы не найдете. Даже самые "прогрессивные" будут разве что сочувствовать несчастным крестьянам или описывать жестокость русской армии на Кавказе – но будут сочувствовать и целям империи. Россия, ее армия, ее спецслужбы совершали невыразимые зверства против народов, оказывавшихся в тени империи – и вся эта история преступлений прошла мимо "великой русской культуры", а публицистические свидетельства о них появлялись разве что в эмигрантских изданиях типа "Колокола" Алекс. Из тех писателей, которые говорили о зле империи в самой империи, оставался только Шевченко – и поэтому русским большевикам просто пришлось включить его произведения в курс собственной литературы, потому что своих писателей, создавших правдивый портрет "тюрьмы народов" в соответствии с их тогдашней псевдоинтернационалистической идеологией.
И это обусловлено масштабностью и пророчеством (ведь взгляд Шевченко на российскую империю актуален и сегодня) присутствие Тараса в чужом школьном курсе позволяет избавиться от еще одного стереотипа – мифа о Шевченко как о "крестьянском поэте". Нет, он не был крестьянским поэтом, и это тоже очевидно на его художественной выставке. Да, он родился в крестьянской семье и большая часть его читателей была крестьянской (что тоже феноменально для тогдашней Российской империи, где Николай Некрасов только мечтал, чтобы крестьяне читали "своих" писателей, несли с базара Белинского и Гоголя – а украинцы уже читали и переписывали Шевченко без всяких призывов) творил Шевченко, элементарно не было индустриальной революции. Но Шевченко не был поэтом, сосредоточенным на воспевании сельской жизни – он буквально поднимался над. Над историей, над обыденностью, над религией – это был один из первых таких подъемов в мировой литературе и украинцам буквально повезло, что их первый национальный классик обладал такой масштабностью мышления и так точно увидел мир и государство, в котором жил. Может, это видение не произошло бы, если бы Шевченко смотрел на мир только глазами поэта – и он умел смотреть еще и глазами неординарного живописца. Живописца, к картинам которого в самые сложные для украинского народа времена собираются очереди – теперь люди знают, за чем они идут.